Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

о Хальфдане…», сидели независимые норманнские конунги и ярлы (Древнерусские города… 1987. С. 161, 163). В данном случае рубежи Новгородской волости могли совпадать с северными пределами владений киевских Рюриковичей.

Третий вариант получения доходов Ольгой связан с «Днепром и Десной», где упоминаются «перевесища» (какие-то рыболовецкие или охотничьи угодья) и одно «село Ольжичи» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17). Не совсем понятно, к какой территории относятся другие охотничьи угодья-«ловища» — к «Лузе» или «всей земле» («…и ловища ея суть по всей земли и знамения и места и погосты» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 24). Любопытно, что этот

было отдано московскому князю, при сохранении новгородского подданства этих земель. «И дали князю Ивану на черный бор Вычегду и Печеру, и с тех времен князь Московский начал взымати дани с пермских людей» (Документы… 1958. С. 257; Флоря, 1967. С. 224), «а 500 рублей новгородци повел еша князю великому (Дмитрию в 1386 г. — Е. Ш.) взяти на Заводочанех…» (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 342 и др.); «Новгород даша князю брата по своим волостям» (Там же. С. 372–374). вопрос, по-видимому, был неясен и для самих летописцев. Так, если в Радзивилловской летописи явственно прослеживается вариант отделения «ловищ» от «Лузы» (ПСРЛ. Т. 38. Л. 31), то «Летописец русских царей» однозначно упоминает их и на этой реке. Зато все летописи единодушно помещают княгинины «ловища» в Древлянской земле. По-видимому, они могли располагаться только в «домениальных» и частновладельческих землях правящего дома — там же, где были «оброки», «села» и княгинин «град», то есть на Луге, Днепре, Десне и в приравненной к ним не по фискальным, а по владельческо-правовым показателям земле древлян. Вероятно, по традиции земли гипотетической «внутренней Росии», частично совпадающей с будущей «Русской землей»[167], были субъектом, получателем дани и поставщиками «воев», то есть занимали в державе Рюриковичей положение, аналогичное Свитьоду в Шведском королевстве. Такая система территориально-политических связей, с привилегированным «ядром» государства («Упсальским богатством») (Снорри Стурлусон, 1980. С. 216), получавшим дани с «несвейских» областей, очевидно, синхростадиальна модели той государственности, которую начала строить Ольга, и характерна для Швеции с начала «эпохи викингов» (Сванидзе, 1982. С. 153). Внешним ее показателем является замена племенного деления территориальным, с чего, собственно, и начала Ольга, ликвидировав все местные («племенные») органы власти древлян. «Государство» Олега и Игоря поэтому нужно считать стадиально несколько более ранним, чем Швеция того же времени. Однако с Ольги Русь начала развиваться в этом направлении более высокими темпами, придя к «финишу» (ранней государственности) даже чуть раньше «образца». С другой стороны, именно на них, наряду с «завоеванными» по статусу землями (древлян, а также, возможно, веси), ранее всего стало распространяться право княжеской земельной верховно-государственной и частной[168] собственности (вначале на охотничьи и рыболовецкие угодья и отдельные «села» и «грады»). В Древлянской же земле «скрестились», по-видимому, все возможные и «юридически» допустимые формы эксплуатации: от поставки рабов-пленных до государственных налогов разных видов и даже прообраза ренты. Эта «земля» долгое время вынуждена была служить одним из основных поставщиков прибавочного продукта для правящей верхушки Руси (по крайней мере, киевской ее части) в связи с резко сократившейся в результате кризиса и отпадения многих земель фискально-экономической ее базы. В «Летописце Переславля-Суздальского» приводится размер всех «плат» древлян: «по две куны черных, по две веверицы и скоры, и мед» (ПСРЛ. Т. 41. Л. 487 об.). Все летописи отмечают, что при покорении древлян Олегом Вещим выплаты составляли всего одну «черную куну» (Там же. Л. 484). В итоге перед нами три территории с разным, по крайней мере фискально-правовым, статусом.

Нет никаких данных «налоговой эксплуатации» собственно «Росии», в пределах которой гипотетически могло действовать своеобразное «корпоративное» право — «Закон Русский». С «внешней Росией» отношения сложные, регулируемые давней договорной основой: «рядом» Новгорода и северных «родов» с Рюриковичами в целом, договорами каждого города Севера с конкретным князем. Последний выступает скорее не законодателем, а гарантом исполнения местного права и заключенных соглашений: двухуровневость власти здесь не только сохранялась, но и подтверждалась. Но в земле древлян она была уничтожена и временно введено прямое правление киевской княгини или ее наместника. Выступая наследником «туземных князей», она должна была взять на себя и часть их «общенародных» функций. По славянским «патриархальным» традициям, князь (по крайней мере, со времен «вождеств») выступал как «отец» подданных, а значит, судья и законодатель, при этом обычное право было не развито или, по крайней мере, не кодифицировано государством (что, например, для германцев было невозможным). Вспомним, что даже в самой развитой из чисто славянских стран (без учета Болгарии) — в Чехии — право регулировалось отдельными княжескими указами, и даже «Гнезненские статуты» 1038 г. отнюдь не имели всеобъемлющего характера. В руках князя находились все части судебной процедуры; законы были не нужны, их заменяло конкретное решение князя. То же было в Польше. В итоге, сместив Мала, Ольга при объезде Древлянской земли давала не только «уроки», но и «уставы», что однозначно можно понять как княжеские указы, «законы» и т. д. Идеалом для Ольги, возможно, было распространение «древлянской модели» (а не «Закона Русского», ограничивавшего права князя даже по отношению к собственной дружине и городам) на все государство. Но это было реально недостижимо в силу разнородности даже оставшихся под ее властью земель.

В территориально-политическом аспекте главные изменения коснулись отношений между теми «славиниями» и теми частями «внешней Росии», что оставались в составе державы Ольги. Судя по летописи, это была Полянская округа Киева (возможно, без Чернигова), бывшая «славинии» древлян и новгородские волости, а также, скорее всего, связующие их земли дреговичей и кривичей (кроме полоцких). Достоверно не входили (их позднее покорили Святослав и Владимир) волыняне, вятичи, радимичи и хорваты, не говоря уже о ранее не подчинившихся (или очень недолго входивших в сферу влияния Руси) уличах и тиверцах. Свои «русские» (но, скорее всего, не из Рюриковичей) князья-конунги сидели в городах Северо-Запада (Полоцк, Ладога, Алаборг), а также в Турове, которые главенствовали над землями части дреговичей, кривичей, чуди и веси. Под вопросом Ростов и Муром с прилегающими волостями, а также северяне. Последние вместе с вятичами и, возможно, радимичами либо заново вошли в сферу влияния Хазарского каганата, либо (по данным археологии и нумизматики) пытались встать на путь самостоятельного политического развития. Нельзя исключить возможности включения хорватов в состав «империи» Болеслава Чешского, а волынян (наряду с «Червенскими градами») — в сферу притязаний формирующегося Польского государства[169].

«Двухуровневость» власти зашла в тупик. Исторические выходы из него лежали в искусственной консервации существовавшей этнополитической и социальной грани между уровнями власти при полной ликвидации даже видимости